И я заплакал... Первый раз в жизни...
Нажми: 
И я заплакал... Первый раз в жизни...
Изображение: архив
У моего папы был двоюродный брат Наум (когда-нибудь я напишу о нём подробно) - человек неординарный, противоречивый, увлекающийся, прошедший сложный духовный путь от ортодоксального коммуниста до ярого сиониста.

Наум был профессиональным военным, призвался в Красную Армию аж в 1936 году, Отечественную войну начал лейтенантом в ноябре 41-го на Украине и закончил в 45-м в Австрии майором, заместителем начальника связи дивизии. Четыре года фронта, вся грудь в орденах. Ну, всё, как положено.

После войны Наум остался в армии, дослужился до подполковника. В 1967 году за невинную попытку поставить в его родном местечке Щедрин памятник расстрелянным евреям (у Наума в Щедрине погибло 78 родственников), он был объявлен агентом мирового сионизма, разжалован до рядового и лишён военной пенсии. Четыре года он воевал за Советскую власть, потом четыре года воевал с Советской властью за право уехать в Израиль.

В 1975 году семью Наума буквально вышвырнули из Союза. Позже стала известна причина торопливости властей: оказывается, разрешение на выезд было дано в обмен на возвращение в СССР советского подполковника, оказавшегося в израильском плену во время войны Судного дня (тогда советским Министерством Обороны руководили не вороватые гопники, а люди, хоть и не любившие Израиль и весь мировой империализм, но знавшие, что такое армия и что такое война; они даже с тяжёлого похмелья не смогли бы придумать басню бурятского шамана о сверхскоростных истребителях, "прикрывающихся" зависшей в воздухе консервной банкой).

Я успел пообщаться с Наумом совсем немного: мы приехали в Израиль в 1990, а в 1991 он умер. Но я хорошо запомнил эти беседы. Наум не учил меня как пользоваться банкоматом, как экономно расходовать воду, что говорить на интервью, и куда идти учиться. ("Сам во всём разберёшься. Все разбирались, и ты разберёшься"). Он рассказывал о своих встречах с Бегиным ("Он же наш, из Бреста), с Хаимом Лесковым ("Он тоже наш, из Борисова"), с Голдой Меир ("Толковая была тётка, хоть и из Киева", - и хитро подмигивал в сторону жены Клары, которая была родом из Шепетовки), с Сахаровым ("Он вообще не из наших, но я не встречал человека более честного и более порядочного, чем Сахаров"). Он говорил о вещах глобальных: об истории, о религии, о политике. Он, вообще, был человеком глобальным.

— Знаешь, — сказал мне как-то Наум, — Я за свою жизнь видел очень много страшного. Особенно во время войны. Но, наверное, психика человека так устроена, что она создаёт эмоциональный барьер. Ты смотришь на вещи как будто со стороны, как будто не с тобой это происходит. Иначе можно сойти с ума.

— Знаешь, я за всю войну ни разу не плакал. Не плакал, когда хоронил боевых товарищей. Не плакал, когда стоял над рвом, в котором лежали тела моих родителей и трёх сестёр. Не плакал, когда мы проходили через сожжённые вместе с жителями деревни и когда мы освобождали концлагеря.

— Я ни разу не заплакал после войны. Ни, когда меня, отдавшего 25 лет жизни Советской Армии, лишили воинской пенсии, ни, когда молодой майор КГБ, не нюхавший пороху, назвал меня, фронтовика, изменником родины, ни, когда предавали самые, казалось бы, близкие друзья.

Я сжимал зубы на советской таможне, когда мы уже уезжали, и над нами откровенно издевались: перерыли багаж, забрали книги, ценные вещи, а то, что не смогли отобрать, сломали.

Мы ехали на поезде через Румынию и через Венгрию. Ехали практически молча: волновались, что коммунистические власти могут в любой момент изменить своё решение и вернуть нас обратно.

Когда мы пересекли австрийскую границу, в купе вошли два австрийских пограничника с автоматами. Я впервые за 30 лет видел вооружённых людей, говорящих по-немецки. Не самое приятное ощущение. Я безоружный, на 30 лет старше. А они опять молодые, опять с автоматами, и вечно немцы.

И тут из-за спин пограничников выглянул человек в штатском. Он широко улыбнулся и сказал сначала на английском, которого мы не знали, потом повторил на идиш и на ломаном русском:

— Шалом! С этой минуты вы находитесь под защитой Государства Израиль.

И я заплакал...

Первый раз в жизни...
Автор: Слава Шифрин, www.facebook.com
Ещё по теме: репатриация

avatar


avatar
Он не один.Когда поезд пересекал границу Австрии, многие плакали. Когда вооруженный австрийский пограничник спросил меня откуда я, и услышив название города на Украине, радостно сообщил мне, что он этот город помнит - он был там в военные годы. "Ну,ну, - подумал я,- здорово мне повезло, что тогда не встретелись.
avatar
ДА ЭТО ПРАВДА ЭТО БЫЛО ТАК ! ! НО ЭТО БЫЛО ДАВНО И СЕЙЧАС У НАС СОВСЕМ ДРУГАЯ СИТУАЦИЯ! И СВОБОДА РЕЛИГИИ И СВОБОДА НАЦИЙ И СВОБОДА СОВА! Я САМА УБЕДИЛАСЬ В ЭТОМ НА СОБСТВЕННОЙ ШКУРЕ .КОГДА МЕНЯ ОБЗЫВАЛИ ЕВРЕЙКОЙ ДРАЗНИЛИ.НО Я КРЕПКИЙ ОРЕШЕК РВАЛА И МЕТАЛА СВОИХ ОСКОРБИТЕЛЕЙ ВЫРОСЛА СТОЙКИМ ЧЕЛОВЕКОМ НИ ЧЕГО НЕ БОЯЩИМСЯ.ЭТА ЗАКАЛКА С САМОГО ДЕТСТВА ПОМОГЛА МНЕ СЕЙЧАС НОРМАЛЬНО ЖИТЬ СТОЯ НЕ ПРОГИБАЯСЬ!
avatar
Я тоже заплакала. Это сознание сбывшейся вековой мечты забитого и униженного народа!!! Заплачешь!
avatar
Я народилась і виросла в малесенькому селі на Криворіжжі , в Україні. Що це життя є каторга, і що влада кати, я тепер розумію. Коли колгоспникам не платили,а якщо й платили, то найбільше в 1960 році, наприклад за виполені 2 рядки кукурудзи, 2500м--1р 30коп.За 3 дні важкої роботи, під палючим сонцем, я могла заробити на 5 метрів найдешевшого ситцю шириною 60 см. І розкраявши по викрайках з газет, які теж зробила сама по старому розпореному тихцем від мами платті сестри--а потім , ще й зшила , як було. Мені було 12, і я мала , як на мій погляд шикарне плаття. Всі були здивовані, а я говорила--стану швачкою. А мама промовила, як втечеш з колгоспу. І тоді врешті до мене дійшло, як? в цьому житті вижити. А коли хлопець, переросток, бо через війну, пішов до школи пізніше, поїхав і вступив до училища на водія тепловоза , в Донецьку, то голова сільради, ноками під зад , вигнав його з кабінету, замісць дати довідку , для одержання паспорту. І сказав оно бери коні, та вивозь гній з ферми. То ж є трактор,!!! скрикнув хлопець. Ті коні від вітру падають. Трактор поламався, запчастин нема, а ти вози потроху і підпихай воза. Помагай скотині, телепень!!! Швачкою я не стала. На мене навіть не глянули, коли я сказала, що мені 14 років, і дала успішний атестат за 8 класів. Беремо тільки місцевих. -З Кривого Рогу. І порадили в ПТУ . Там прийняли. Там були самі такі як я з глухих сел і дитбудинків. Щоб ви до кінця зрозуміли терор, то подумайте!!!--донька голови колгоспу, вчилася разом зі мною. Я не нарікаю. Пізніш для мене відкрилися всі двері. Та заходити в них я не хотіла. Мені гидкі були всі!!! начальства, що виконували роль псарів. Все своє життя я пропрацювала на важких робітничих професіях. Від штукатура -маляра, коли розчин і фарби колотили вручну в залізних коритах, дерев"яними колотіями, до оператора змушувача азбестосумішей...І вчила дітей і вчилася з ними разом, бо знала, що оця колгоспна економіка колись скінчиться. Слава Господу!!! Їй кінець. Але оте партеліте, з купленими мізками, добиває ресурси земельних багатств. А отой темний народ не розуміє. на жаль!